Рождество

 

 

Рождественская ночь

Не праздновали Рождество в Совке,
заделались тогда мы снова дикарями,
скорей язычниками с жертвоприношеньями
всех лучших граждан на алтарь идей.

Но, слава богу, это миновало,
остались горы трупов и развалины злодейств
в стране, которая могла бы быть прекрасней,
чем золото в коронах всех царей.
Могла ли быть?
Мечты, модели, гипотезы и сны –
досужие надежды беспомощных сограждан.
Реальность сложная, но все же в ней
сверкнул свободы отголосок.

Любовь к березкам малость поостыла,
и хочется теперь пить чай не в коммуналке.
Куда как проще жить, вписавшись в новый мир,
весь глобус для тебя – аукцион для сильных.
Живи себе, работай и люби.
Стой, погоди, а как же быть с Россией?
Оставить снега наст, смотаться за кордон,
туда, где белый хлеб без заказных убийств?
Так и живут теперь в цивильных странах:
где лучше нашим детям, там родина для нас.
Но почему тогда на Рождество я слышу
знакомый говорок в трамвае,
и просыпаюсь, бормоча: «Я снова дома».

Мы, христиане, все рождаемся с тем чувством,
что страждущий всегда на совести у нас.
Что делать? Возвращаться в никуда,
которое зовется Родиной поныне?
А как же дети, для которых
родной язык на русский непохож?

На Рождество волхвы нам так нужны,
чтоб примирить реальность с сновиденьем.

Зимняя рюмка водки и Муза

Убрал подальше музыку Вивальди,
не буду растравлять себя я «Временами года».
Зима, как пытка. Настырная пурга.
Фонарь погас, из тьмы слепой снежинки
всё мечутся, как психи, перед моим окном.
Сижу у камелька, огонь напоминает
мне жаркий день на пляже, овал твоей груди.
Пойми, что ты ушла
совсем, совсем напрасно,
твой раб у ног твоих, почти что умерщвлен.
Всегда я виноват, мужчина козлик бедный,
которого так лупят, что впору бы завыть.
Но это так, ворчание, наплыв со стопкой водки,
которую зовут саке и пьют по вечерам,
достаточно легка, чтоб не мешать раздумьям,
достаточно крепка, чтоб вспомнить локон твой.
Пришла бы, разбросала свое шмотье и ласку,
дышала б мне в затылок, лизнула ухо мне.
Ты кошечка, которой дозволено кусаться,
ты знаешь свою власть, наотмашь бьешь меня.
Мужчины мазохисты, прощают вам капризы
и любят разоряться, чтоб только угодить
той женщине, той Музе, той пуле, что пронзает.
Она же хуже яда. Трагический конец.
Хорошие не в моде, добры, как звездный вечер.
А эта словно буря, никак не угодить.
Не сладилось, прости. Надежды нет. Я знаю.
Сменила диск на плеере и предала любовь.
Но кто звонит там в дверь? В такую непогоду?
Она пришла, я знаю, чтобы добить меня.
Так Клеопатра делала. Любила, чтоб казнить.

 

Ветреный день

С ветром у меня всегда разноголосица,
Крутые разногласия и даже нелюбовь.
Тут головастый Фрейд стал объяснять из рамы,
что, мол, я в раннем детстве
комплекс подхватил,
когда меня в пеленках носила моя мама
навстречу ветру грубому,
который выл неистово, пытаясь навредить.
А я был еще хилый, маленький комочек,
дышал с трудом при ветре и чуть не задохнулся,
и вот тогда, он думает, я ветер невзлюбил.

Теперь, чуть что задует, становится тоскливо,
не хочется наружу, глотать, прикрывшись воротом,
холодный и пронырливый бензинный запашок.
Торнадо, ураганы, бураны и напасти
несет с собой ветрило, нахальный террорист,
уж очень неспокоен, уж очень он речист,
таких визгливых дядей я сильно не люблю.
Его бы напустить на ветряки и листья,
когда деревьям нужен осенний листопад.

Конечно, эгоист я, не думаю в масштабе
планеты нашей маленькой, что Геей называют,
богиня, что хлопочет о матушке Земле.
Политики запугивают, придурки горе вяжут,
никак не успокоятся, что кончилась война.
Когда же всё спокойно, пристойно и приветливо,
глядь, тут холодный ветер
гуляет на дворе.

Не жалуюсь, не плачу, а просто констатирую,
что ветрено, печально и кончилось тепло.
Еще при ветре думаю,
что не в разлуке дело, а в грусти непонятной,
которую напялила моя душа зимой.
— «Налей-ка, брат, мне стопочку водочки родной».

Рождественский снег

Не география нужна поэту,
а фэн-шуй, особая окрестность,
чтоб преломляться в ней,
хандрить, катиться волнами,
намеками и вздохами,
в печали, одиночестве,
в бездомной обнаженности,
но главное, центральное,
срывать покров томления с мятущейся души.

Пишу о Питере, о Ереване,
о праздничной Москве или хвалю Нью-Йорк,
не верьте мне,
я равнодушен к точке,
мне нужен перелет длиною в тыщу лет.
Один удар по клавишам —
всего лишь одна буква,
но сколько в ней загадочного,
начало всех начал.

В окне всё та же ель
весь год или всю жизнь,
но расслоилась зелень и превратилась в лес,
где скачут конники в доспехах и с мечами
туда, где у порога дождется их любовь.

Не знаю, буду жить я долго или коротко.
Прекрасно, что неведомо, тайны, новый день,
минута удлиняется, растет до бесконечности
и переходит в вечность, которая хранит
всё то, что недосказано, обрушилось и сгинуло,
не важно, что ты думаешь, а важен лишь узор,
который хитроумно сплетает воображение,
и дева, краше солнца, махнет платочком вслед.

Куда девалось утро и лучик животворный,
под Рождество, как правило, валит снежок с утра.
Так полагается, такая вот картинка
напоминает верующим, что было, не прошло.
Две тысячи и больше рождественских каникул
за то, что не забыли его венец терновый,
за то, что всепрощение приходит в каждый дом.
Как быстротечно время, лишь миг, и ты седой,
как этот снег рождественский,
движенья смягчены.

Но все путем, все гладко скользит по небосводу,
и только раны прошлого напоминают изредка,
что жизни с перехлестами не будет никогда,
ни взлетов, ни падений, а только Волга-матушка,
спокойная и ровная, как после бури тишь.

Пойду-ка я наружу и попытаюсь снова
поймать снежинки крупные
на кончик языка.

Армянская рапсодия

Дигитальная мысль отложить монету,
как белка орешки,
словно черный день
обязательно будет даже на Западе,
где половина еды питает помойку,
и никто не голоден, разве только диета
заставляет думать, что голодать хорошо.

Инстинкт сбережения не нужен бабочке,
не нужен хищнику, не нужен мне.
Смысл жизни — прожить
как можно дольше,
удерживая разум, как клоун тарелочку,
на острие событий, на кончике шеста.
Мысль не удерживается,
чтоб рассказать всю правду,
почему так важен завтрашний день.
Инстинкт унизительный идет из прошлого,
когда мой народ
изгонялся насильственно
с плачем, растерзанный,
без еды про запас.

Моя мысль, как головка новорожденного,
падает и падает, никак не удержать.
Читаю Нарекаци, и становится плохо,
даже стыдно, что хочется, словно безумец,
броситься на виновных и отомстить.
Глупость инстинктов не поможет согреться,
полюбить и творить, лишь приблизит к толпе,
где сиротство души ощущает постигший,
что не прошлое греет, а завтрашний день.

Пережить бы сегодня воспоминанья
о людях, живших давным-давно.

Слова не пишутся, а срываются,
словно в пропасть летит автомобиль.
Что же такое, погода хорошая,
всё в полном достатке, и дом есть свой.
Понял, бывает.

Это музыка скорби —
Комитас ворвался в частную жизнь.

Черный квадрат

«Черный квадрат» Малевича.
Молчание искусствоведа —
надо сдержаться, не грохнуться,
не объяснять же искусство,
уложенное в черный квадрат?
«Черный квадрат» Малевича
на серой стене музея,
недоуменье, усмешка, похожая на подозрение,
нет в помине прозрения. Намек на мир иной?

Не понял!

Прикалываются длинноволосые.
И так почти сто лет
люди недоумевают,
отводят глаза стыдливо, чтоб только промолчать.

Искусство умерло, и Малевич
похоронил его.
Могила выглядит черной, только не прямоугольной,
в этом и все искусство уложить искусство
не в прямоугольник гроба, а в черный квадрат на стене.
Малевич подкинул главное – вызвал удивление,
сделав гроб для искусства
черным,
квадратным, непроницаемым,
как скорбь человека любящего,
смотрящего изнутри.

Все стороны одинаковы, замерены линейкой,
трагедия равносторонняя для всякого конца.
Но что же так привлекает в картинах супрематиста,
что делает черный квадратик началом перемен?

Малевич сделал модели для современных нарядов,
мы носим, не замечая, супрематический цвет.
Всмотритесь в свои одежды, окраску и рисунок,
а лучше в черные платья, модные сейчас.
Вот вам и гений Малевича, никто ему не платит,
он полностью бескорыстно разрисовал наш быт.
Он даже умудрился подсунуть нам могилку
Искусства,
тихо почившего
в музее на стене.

Перед рассветом

Ты говори,
я слушаю, ночь на исходе
И неохотно ждет рассвета, как и я.
Ты говори,
не надо логики, забудем разумения,
ведь эта ночь прошла без аксиом любви.
Ты говори,
мы согласились, что было хорошо,
нам, в общем, все равно,
что раньше, что потом,
и я согласен, что любовь – самообман.
Ты говори,
а я посплю.
Мужчины слабый пол,
им так немного нужно, чтоб растеряться
и свалиться в пропасть,
как неудачливый водитель с бодуна.
Ты говори,
я притворюсь, что слушаю,
и в сладком сне увижу снова ту,
которую так легкомысленно оставил на пороге,
но не забыл, как рану без рубца,
«как жалок тот, в ком совесть нечиста».
Ты говори.
Мне кажется, что первый снег пошел.
Во сне иль наяву?

Вселенных много, ну и что?

Говорят, что множество вселенных,
доступа к которым не было и нет,
а по мне, я сам огромная Вселенная
с ограниченным количеством дверей.
Я смотрю в окно и вижу небо синее,
голые деревья и мороз, наверное.
Я же понимаю, что дальше носа с прыщиком
мне не разглядеть творения Творца.
Мы и нашу-то огромную Вселенную
разглядеть не можем в лучший телескоп.

Я не астрофизик и не математик,
новое мне нужно, чтоб прикол найти,
лирику и ритм, намеки, содрогания,
хруст валежника, журчание ручья.
А теперь мне хочется разглядеть, как лопаются
пузыри пустот, рождающие новые
вселенные бездушные, но и содержащие
поэтов и мыслителей и, конечно, женщин,
которые и есть начало всех начал.

То, что недоступно, означает даже –
не подкупишь и не напугаешь,
не уговоришь и тайно не полюбишь,
как влюблен был я в соседскую девчонку,
а она приказчика выбрала рассудочно,
чтобы жить раздольно с денежкой в запасе…

Черт попутал, опять я не о том.
Я же тут о вакууме и мирах каких-то,
а перед глазами скромный быт и страхи,
как бы что не вышло, как бы жизнь прожить.

Физики и лирики говорят по-разному,
Физик знает формулы, лирик душу их.
Но в одном все сходятся тайно или явно:
то, что недоступно, ну и фига с ним.
Что тут канителиться, что тут возмущаться,
значит, так и надо, знает же Творец.
Все идет, как надо, строго по законам,
знает те законы только Он один.

Говорили раньше, тосты предлагали:
«Все идет прекрасно, коли нет войны».
Только б без трагедий, без водоворотов,
и тогда согласен я вовсе не вдаваться
в эти вот миры, где мой двойничок
тратит миллиарды, славой упивается,
а в гареме красочном .., ну, как Соломон.
Много там вселенных, мне-то что от этого,
если я лишь нищий мечтатель взаперти
со своими мыслями, болячками, находками,
здесь не те вселенные,
где двойник кайфует,
даже не намерен подумать обо мне.

Все же лучше физиком подрядиться в гении,
думаешь, надеешься, что расколешь дальние
вселенные и вакуум, законы и порядок,
которые так мило нам подарил Творец.

Поэтому я вглядываюсь в то, что ободряет:
Надежда — фея добрая, добрее всех вселенных,
не оставит нас в холодной пустоте.

Самоподбадривание

Не жалуйся на запятую,
что удалила прошлое –
аппендикс, часть тебя,
вобравший все твои ошибки
и болью отдающийся, и мучивший тебя.

Надеюсь, мне до точки далеко –
никто не знает предначертанного.
В будущее лучше двигаться, освободившись
от груза прошлого, плохого и хорошего,
начать не с чистого листа,
но все же без болячек совести –
всего того, что нарушает жизнь.
Как много замечательных людей
разрушили грядущие удачи,
когда покончили с собою, погрузившись
в воспоминанья темные,
в несправедливость, в прошлое житье.
Высокомерие к толпе и к неудачам –
вот тот девиз, тот слоган для победы,
который никогда не подведет.

Зиме присуща крайняя суровость,
бураны и заносы, злые холода,
но по весне легко мы забываем
ненастье и отчаянье в пути,
когда мороз кругом и ты один, как перст.
Вся сила человека в преодолении,
в способности боксировать с отчаяньем
до самого победного конца.
А впрочем, это и есть жизнь,
когда не дурью маешься,
а веришь в перемены времен года
и собственных удач и неудач.
Как это нелегко, и даже очень трудно,
но жизнь прожить, не поле перейти.

Нравоучение сие полезно для меня.

О форме стиха

Что правильно, писать картины,
умело подражая Рембрандту, Эль Греко,
и с этим заявиться в двадцать первый век?
Засмеют.
А вот «священный» ямб или вообще
рифмованный свой опус
с святой невинностью все стихотворцы
нам подают, как делали давным-давно
А. С. великий и трогательный Блок,
как нечто неизменное, застывшее, как лава.
«Наш русский очень любит рифму
и держится он за нее», – так говорят
(боярин за кафтан и бороду).
Тем и велик наш русский,
раскованный, многозначительный и легкий,
что он язык с потенцией свободы.
Перенастроить на свободный стих пора.
Но даже замечательным поэтам еще не удалось.
Оглядываемся, двигаясь вперед,
как малолетние детишки.
Рифмуем по инерции стихи,
чтоб скрыть отсутствие полезной мысли,
чарующей способности до тонкостей
врываться в то, что вяжет поэтический орнамент.

Язык наш русский более могуч,
чем сотни языков других народов мира.
Свободу обрести в душе, не поддаваться моде
других веков и гениев в прошедшем.
Что лучше нам сейчас — Кандинский или Репин?

Я думаю, свободный стих позволит нам понять,
что новое приходит к нам всегда
чрез пень-колоду, запреты, ограждения.

Свободу языку!

Держаться рифмы постоянно и во всем
напоминает жуткое желанье коммунистов
зажать свободу мысли на Руси.

Пишу не потому, что холодно, зима и вера согревает,
а потому, что точно знаю:
язык наш русский безграничен в выраженьи чувств,
но заточен в хламиды наших предков.

Сие не конституция, а просто предложение,
и не дидактика, а собственный мотив.

Российская машина времени

Не жалуйся на запятую,
которая уверенно
отделила прошлое,
аппендикс, часть тебя,
вобравший все твои ошибки.
Уже и то прекрасно, что точку ставить рано.
Я это о себе, «мечтающем о подвигах, о славе»,
когда дожить до следующего года
почти подарок провидения,
стоящего невидимо за тенью на стене.
Поэтому настроюсь на кавычки,
внутри которых размещу просторно
все клетки мозга, точнее, содержимое,
хранящее набор несбыточных фантазий.
Ну, словом, я создал машину времени
(в кавычках, разумеется).
Я как бы научился возвращаться
туда, где был я неумел и неуклюж,
где не хватало мне сноровки и таланта,
а также смелости и знаний.

Я оживлю всех тех, о ком забыли,
теперь они в кавычках,
теперь они живы.

Вот клоун спрыгнул с купола
к восторгу детворы,
а вот графиня, почти что уступила,
а вот я воин, совершивший подвиг.

Как много в прошлом для машины времени.
я буду, как Эней Вергилия,
в подземном царстве средь давно усопших,
чтобы помочь им справиться с антиутопией
или же просто счастливым кончить жизнь.
Машина времени, «Улиц Вавилоны»,
штабеля костюмов всех веков
и призраков, мечтающих увидеть
иное продолжение сценария.
А я герой, я гений, я мессия,
Спаситель человеков, супермен.
Чего скупиться?
Захватывает дух.

Смотрю в окно перед началом представления.
Зима. Но солнце светит щедро,
и снега нет в помине.
Метеосводка, так сказать, чтобы собраться с духом,
открыть кавычки и время двинуть вспять.

Сперва я русский, желающий спасти Россию
от бед, нахлынувших, как наказанье за терпимость
к жестокой власти, бесправию, к повальной нищете.
Оставим царствовать Романовых,
они себя уже изжили,
грядет страна законов и порядка.
Дадим лишь время разобраться, а не ругаться,
авось получится создать парламент,
который можно и Думою назвать.

Но этому грозит Ульянов Володимир,
могучий политический болид.
Я задержал его на пару лет в тюрьме,
в каком-то городке, там, за кордоном,
чтоб не сказал сатрапам в октябре семнадцатого:
«Сегодня или никогда!»
Слова, с которых и пошла погибель
огромной многообещающей России.
Однако не уверен я, что этим
решится всё для жертв советского террора.
Есть еще пара психованных злодеев.

На всякий случай я перенесся быстро
в век девятнадцатый, в тот городок,
откуда родом Ося Джугашвили.
Там я застал мальчонку,
когда он кошкам поджигал хвосты.
Так вот откуда паранойя и жестокость Сталина,
погибель для всех лучших рабочих и крестьян,
интеллигенции, военных,
всех, всех, кто верил злой утопии,
родившей монстра, которому
я не нашел подобных в истории народов.

Небольшая сумма для табора заезжих конокрадов.
Цыгане выкрали мальчонку,
и стал он конокрадом и таборным шутом.

Небесполезно все-таки иметь машину времени,
я параноика замуровал в прошедшем.
Чуть не забыл, а как же Троцкий,
самовлюбленный ловелас,
великий теоретик превращенья
людей в придаток государственной машины.
И тут моя машина помогла:
я быстреньку женил его в Париже
на миленькой красотке варьете.
Там и остался он, писал и подрабатывал в газетах.

И вот теперь могу назад, в годок сороковой.
И что я вижу?
Наш народ создал себе иных кумиров,
чтоб только б не было свобод.
Да?!!! Я растерян.

Незрелому плоду потребуется время,
чтоб стать достойным лучших перемен.
Нет, не нужна машина времени,
чтобы спасти отечество мое.
Творец дал право нам самим решать судьбу.
Займусь-ка я уж лучше любовными интригами –
не дам ржаветь машине,
пора искать тот век, где я найду себя.
Ведь я, по сути, генный эгоист,
и надо мне не думать
в масштабах исторических,
а лучше веселиться, прожигая жизнь.
Кавычки закрываются, и тишина печальная,
мне надо оклематься после поражения.
Политика не для машины времени.
Мессия оказался из меня плохой.

Не учи народ, как ему прожить,
а учи себя, как ему служить.

Заметки на полях

Кириллица

По-прежнему пишу кириллицей.
я предан ей, как самурай даймё.
Нам с детства лишь один язык дается
для поэтического описанья грез.
Он существует как родной язык
в отличие от навыка поговорить
на сотне прочих языков.
Поэтому поэты в эмиграции
стихами пишут только на родном,
пронизывающем, как холодный ветер,
но чаще ласковом, как материнский шепот.
И этому никто и никогда нас не обучит,
как и инстинкту не обжечься дважды.

Поэтом управляет не кора,
а странная, капризная подкорка.
Имея слух, ты музыку уловишь, воспитывая вкус.
Имея ту подкорку, что чувствует кириллицу,
поймешь ты, почему А. С. велик.
И это вплоть до гробовой доски,
от самых первых слов,
с трудом произнесенных, как достижение.
Цени.

Абрис

Абстракция как контур, потерявший плоть,
и абрис не приложишь к ране.
Он может описать лишь сублимированный текст,
минуя все пять чувств, страданья, упоение.
Анатомированный труп, объем былых страстей,
живых движений, слез, восторгов и доверья.
Кандинский с Мондрианом раскрашивают контуры,
и модельеры подбирают ткани. Красиво,
но мертво, как лист осенний,
безжизненно без фотосинтеза,
когда не кровь струится из пореза,
а линия, проведенная кистью живописца.
Искусство дорого нам как отраженье красоты,
которую искали даже наши пращуры,
в пещерах, в отблесках костра.
На контурах бизонов сохранилась все та же сублимация.
Но почему я вижу связь искусства
с сердцебиением и с живым сверканием
влюбленных глаз?

Я еще живой

Гораций памятник себе воздвиг,
чтобы с небес смотреть на посетителей.
И я один из них. Прекрасное творение
не для себя, а для людей, смотрящих вверх на имя
великого поэта,
покинувшего мир две тысячи тому назад.

Переродился ли поэт в последнего из париев,
юродивых у каменных ступеней к божеству,
обрел ли власть, могущество в ином рожденье,
и приказал тогда он сжечь свои труды,
а может, получил он право вечно петь в раю
среди бесполых призраков, отобранных богами.

Я книгу отложил, не хочется читать,
какой-то орган внутри меня болит.
Терпимо, я еще живой и чувствую
завистливые взоры Горация и всех других великих,
смотрящих на меня,
как я отхлебываю пиво.

Не буду раздражать их и выйду погулять.

Несвобода

Жизнь втиснута в расчерченную карту.
Ты за порог, и больше нет свободы,
направо дом, а дальше магазин,
чуть влево ступишь — там поток машин.
Иди по тротуару, а не «куда хочу».

Но нет предела моему воображенью,
оно свободно, весело, проказливо,
порою даже я растерян от свободы,
с которой перемешаны события и лица.
Там нет пределов и границ дозволенного.
Не общество ведет тебя по жизни,
а ты диктуешь расписанье дня.

В калейдоскопе моего воображенья
я сам творец событий и успехов,
нет ни приказов, ни промахов, ни травм,
не надо расторопности. Я чудотворец.

Как жаль, что так расплывчата картина
и силуэты без признаков улыбки.
Пора вернуться к жизни, к несвободе,
глядишь, и солнце выглянет к полудню,
а смотришь, и надежда окажется не тщетной.

Вероятность

Как много общего у жизни с микромиром,
квантованная цепь удач и неудач,
но главное, не следствие из-за причины,
а вероятность быть или не быть:
какие гены, кто был твоим учителем,
кого ты встретил в темном переулке
в буран, больной, уставший,
сделавший ту череду ошибок,
которую исправить можно, если повезет.
Но даже если вероятность победить
совсем-совсем ничтожна, призрачна и смехотворна,
она всегда в запасе у тебя,
как у частиц в том смутном микромире,
хоть маловероятно, но всё ж пройдут барьер.

Мы все стараемся повысить вероятность.
Однако и в беде она у нас хранится про запас,
как у частиц в квантованной удаче.

Сомнамбула

Меланхолический мотив, предчувствие трагедии,
сомнамбула, идущая по краю бездны.
Невыразимо странные движения,
нащупывание следующей ступени,
игра с небытием, насмешка над Танатом.
Вот пройден путь, видение исчезло.
Она бежит к мольберту, чтобы воссоздать
все образы и ритмы сновиденья,
всего, что было за гранью бытия.

Увы, мертвеют краски, покрываясь пленкой,
все контуры расплывчаты, неровны,
и кисть рассказывает небылицу о былом.
И это месть тех призраков обманутых,
которые привыкли повелевать тобой,
но ты их одолела, скромная жена.
Ты молодец, но только лишь в одном,
все остальное сделают другие.

Нет совершенства в мире.
Лишь одна удача на множество желаний,
Одна лишь прожитая жизнь.

Я не безутешен

Мне нечего сказать стихами, но я не безутешен,
что в голове пергамент чист. Без текста и без слов.
Там даже точки не найти, а просятся признания.
Пошлю идею, но она не долетает,
а птицей вольной отправляется куда-то,
не превращаясь в сложные орнаменты поэм.

Да что это такое, водяные знаки,
которые повязаны в любовный мадригал,
настолько пошлый, что уж лучше вывесить
плывущего по водам лебедя с царевной на спине.

И все же я не безутешен. Я же понимаю —
приходит и уходит связь
с космической библиотекой, где и хранятся
нужные слова, настрой души и верная подсказка.
Да, да. Я это понимаю, надо переждать,
придет вибрация эфира, когда пора печатать,
чтобы пергамент, не колеблясь, запоминал слова,
пронзительные, как выстрел на рассвете.

Нет ничего тоскливей ожидания.
Вот где великий Хронос экономит время.

Последняя буква алфавита

С последней буквы алфавита
хотелось бы начать хвалебные рефрены,
напоминание о славе и признании,
о всей той мишуре, к которой рвется юность,
увековеченном анфасе стихотворца,
томах исследований, что хорошо, что плохо
в дорической колонне, так трогательно подпирающей
стихи и профиль видного поэта,
страдания и неразделенную любовь,
смешные вымыслы друзей и современников,
старательные подражания потомков
и равнодушие всех родственников и детей
к трудам известной личности,
всех тех, кому он посвятить готов был
алмазы мастерства и вдохновения.

«Я» не подходит для напоминания,
Она не заслужила летописца.
Все остальные буквы алфавита
уже отобраны достойными фамилиями,
их можно отыскать в энциклопедии.

И все же в дырке бублика есть некий аромат
от творческого упоения,
есть чем себя утешить перед сном,
а главное, что жив еще курилка,
чтоб помянуть великих добрым словом.

О чем я думал по пути в супермаркет

Декабрь близится к концу,
а темень к самому началу дня, чтоб слиться с ночью.
Поэтому и днем, и ночью сумрачно и тускло,
как в каземате Петропавловской крепости.

Говорят, что нам без солнца не прожить.
Преувеличено, немного можно продержаться.
В квартирах отопление, и 40 град. там на согрев души.
Но можно просто чаю или кофе.

Жить можно,
и я в кругу доверенных друзей,
смотрящих на меня с экрана монитора.

Вот Сесар Вальехо. Трагедия сродни его душе
изгнанника, скитальца, песнопевца.
Конечно, рядом Осип Мандельштам,
увидевший запретный смысл вещей.
Сергей Есенин, путешественник во времени,
который к нам пожаловал из той Руси,
где не было еще полона и кровосмешения,
так изменившего славян за долгие века.
Друзей немало, но кумир один:
конечно, А. С. Пушкин, неповторимый гений.
Такой поэт случается лишь раз.
Их немного, способных воплотиться в одной строчке.

Перешагнул я лужу и
задумался о странностях погоды.
Стал обходить сторонкою все лужи декабря,
такого теплого, что хочется
мне в благодарностях рассыпаться
перед Бореем, спящем после пьянки.

Так вот еще чего хотелось бы добавить о поэтах на Руси:
они не трубадуры, хотя изящны голоса и темы,
скорее воинство штрафного батальона на острие атаки.
Так было, но прошло.
Теперь поэты часть шумливой информации,
с господством попсы,
политических протестов и антиутопий.

Мне все еще идти до супермаркета,
я начинаю погружаться в рассуждения,
чем двадцать первый век отличен от других столетий.
Мне нравится, что человечество стремится быть единым
и намечается одно отечество для всех
на карте голубого шара,
плывущего в ночи средь звезд и черных дыр.
Конечно же, в такой большой семье не без уродов,
и дело не в генетике народа, а в исторической судьбе
(конечно, и ландшафт накладывал клеймо).
Мы разные, понятно.
Не клонами же быть нам между тем?
Как нелегко нести свою судьбу.
Мы справимся, коль очень постараемся.

Я, видно, доморощенный философ,
мечтатель, утопист,
воспитанный на всепрощении.
Я понимаю, тюрьмы и психушки нам нужны,
коль есть еще уродцы генетики и воспитания.
Но помечтать не грех, тем более что Интернет,
как нить Тесея-Ариадны, пронизывает лабиринты страха,
и есть надежда не заблудиться нам в своем высокомерии,
а вернуться
к источнику,
к рукопожатию,
к суперпониманию
добра и зла на общем языке, на общей ноте,
и даже без велеречивых объяснений,
настолько будет выразителен наш взор доверия.

Передохну.
Сереют облака, а это угнетает,
как кляп во рту поэта, живущего среди глухих.
Для песни нужны музыка и точные слова,
проникновенные, как голоса детей,
а рассуждать о жизни можно даже скучно,
и даже прозой, лишенной красочных метафор.

Ну так вот, опять же о природе.
Меня нисколько не волнуют горы, реки,
моря, ну в общем дикая природа, где я не человек,
а вещь, которую легко смести порывом ветра,
ужалить, затопить и ранить, уничтожить,
где все изящество магнолии цветущей
легко испортить ядом шмеля или змеи.
Мы даже по ночам вдруг просыпаемся от страха,
что вот-вот свалимся на землю с дерева,
а ведь лежим мы на перинах в доме,
не то что пращур наш, который хоронился средь ветвей.
Атавизм, наследие былой бездомности и страха.

Нет, мне больше по душе наш рукотворный мир,
детально распланированный
еще при зарождении Вселенной.
В нем все разумно, даже рюмка водки,
не говоря уже о городах и весях.
Природа лишь наследство тяжелой эволюции,
кровавого пути от точки до «Войны и мира»,
от ничего и до показа мод.

Природа для людей зверинец и дендрарий,
гуляй после обеда, рассматривай и удивляйся
разнообразию ошибочных творений.
Природа продолжает обучать, как выжить,
как красоту творить, как избежать закабаленья
в лютые морозы и в океане на девятом вале.
Мы все еще не полностью свободны
от ужасающих торнадо и смерчей
и от лихих набегов вирусов и паразитов,
живущих в наших красивейших городах.

Поэты легкомысленно слагают восторженные оды
о природе и синеве небес.
На то они поэты,
чтоб отделить желанное от сложностей реалий,
потрогать красоту и первозданность,
не заразившись ни сибирской язвой, ни чумой.
Мне дорог больше мой компьютер,
подключенный к Интернету,
чем снежный перевал, таящий смерть.

Вот, наконец, наш супермаркет.
Натюрморт, плоды природы, собранные вместе
от умерщвленных жителей лесов, морей и рек
до разнообразных растительных продуктов.
Всего так много, что надо воздержаться от восторга,
не помянуть того с рожками и копытцами.
Природа здесь иная, она продукт для жизни человека,
ведь он венец природы, он король и даже бог природы,
и все в ней для того, чтобы служить ему.

А повелителем природы он стал совсем и не случайно
задолго до своего рождения, задолго до того,
как научился строить супермаркеты.
Он был спланирован, как и природа, которую и покорил.
(Напоминаю, что и человек живет неписаным законом.
Закон же неизвестный тот един для всей Вселенной).

Иду с покупками назад, в лицо мне сильный ветер
туманит горизонт, парковку и дорогу,
Земля бунтует против повелителя,
пытаясь доказать, что мира между нами не было и нет.
Меня такой вот разворот событий не очень вдохновляет,
я не настаиваю, что я есть полноправный повелитель —
стихии все еще в руках богини Геи,
а она порой
ведет себя, как жуткий террорист.
А я люблю людей, мне жаль, когда природа
врывается трагедией в миролюбивый быт.

Но вот я дома наконец.
В гостиной музыка струится безмятежно,
в бутылке мое пиво дожидается меня.
Стихии мокнут за окном, где им и надо быть,
бессильные, чтобы вмешаться в мою жизнь.

Географическая терапия

Все новые места – источник вдохновенья,
подсказка, как лампа Алладина,
и волшебство, сокрытое в поэте,
становится тогда поэзией для всех.
Будь то Камчатка или Тадж-Махал,
Венеция иль ссылка в отдаленные места.
У географии есть скрытый стимулятор,
чтоб укротить обиды, мстительность, трагедию и гнев,
увидеть мир иным, не зачехленным в боль,
не местечковой сплетней, а панорамой мира.

И как змея меняет часто кожу,
так мы меняем наше ощущение
добра и зла, того, что важно иль ничтожно,
когда меняем место приземления и любопытства.

Путешественники любят подносить нам
подробную картину новых мест,
давая все детали вместо обобщений и сравнений.
Не верьте этому, то лишь оцепенение,
открытие в себе той искры сказочной,
которую стремятся утаить от равнодушия толпы.
Заветные желания таятся
в неизвестных улицах и переулках,
все тайны сердца в сельской тишине,
открытие своей единственности на морском просторе,
слияние с неведомым под сводами церквей.
Да что там говорить, не верьте в лепет,
что берег моря и закат есть тема для поэта,
они — шифрованное очищение от старых ран,
особенно когда все гондольеры мира
напоминают путнику устало
неразделенную любовь.

Слагаются стихи о городах и селах,
но мы читаем клинопись о муках и разлуках,
стихи для посвященных об обновлении души.

Когда совсем уж плохо, то лучше много ездить.

И вот когда рассматриваешь ты химеры
на Нотр-Дам в Париже,
а краем восхищенного зрачка
следишь за вкрадчивой походкой незнакомки –
ты обновлен, сменил ты кожу, стихи не за горами,
их гул настойчивый уже тревожит ум.
Географическая терапия налицо.

Пишу я, будучи привязан обстоятельствами к месту,
завидую всем тем, кто в Прадо побывал и в Барселоне,
а лучше даже на острове Мадагаскар.

Теперь читая путевые вирши о географии,
я ощущаю, что клинопись расшифровал,
в которой были зашифрованы все лучшие слова.
Подробные рифмованные строки о домах и улицах
есть жалобы мятущейся души поэта.
Он мечется, сменяя города,
чтоб обновить свой голос певчий.

Но кризисы пройдут, доверьтесь терапии новых мест.

Памятник поэту

Я сходства не нашел и был разочарован,
не понял даже, почему искал знакомый блеск в глазах.
У камня крови нет, отсутствуют венозные жгуты,
Глаза — две гальки на пустынном берегу
(как ни старался оживить Бернини камень,
уж лучше высушенные лица с безысходностью Рублева).

Поглажу камень и включу я память,
чтобы припомнить приглушенный смех поэта.

Конечно, он надеялся, что воплотится в камне,
что тиражи изданий достигнут крыши дома,
в котором он родился, но не жил.
Живым остаться в тихом переулке
или быть мертвым на устах у всех,
судьба не даст нам выбора иного:
ты тот, каким тебя увидит большинство.

Народа нет еще, и сквер похож на склеп
своей пустынностью в сырое утро.
Он и присесть не может, он будет так века стоять,
задумчиво, печально и обиженно
смотреть, как голуби грязнят и голову, и плечи,
а садик наполняется колясками с детьми
и нянями, похожими на пышнотелых женщин Рубенса.

Все та же заболоченность пустого философского вопроса,
что лучше, а что хуже, разворачивая прошлое.
Глупо, очень глупо, праздный сигаретный дым.

Он знаменитым был не потому, что рвался к славе,
а потому, что бремя своей жизни был обречен нести,
но наслаждался этим, совсем не как Сизиф,
а как все мы, живущие минутным ощущением,
да и не крест то был, и не венок терновый,
не повезло, бывает, что рано камнем стал.

(Я часто думаю о Байроне, о Пушкине и всех,
ушедших рано, в расцвете сил и славы).

Печально,
и благодарностью десятков поколений
не будешь жив и счастлив, а хотелось бы.

Пронзительны его слова, открывшие для многих
ворота в те глубины подсознания, где роются во тьме
нескромные желания, восторги сопричастия и
очищение от горьких размышлений.
Так много людям дать, чтобы в ответ они
воздвигли каменную или бронзовую копию
того, кто был судьбою обречен на славу и на смерть.
Опять же «быть или не быть»?
Какая ерунда. Мы просто сожалеем о ранней смерти
любого из живых существ,
за исключением тирана и убийцы.

А что сказать о Лермонтове или о Высоцком?
Они как будто сами искали смерти ранней,
но ни им, ни нам от этого не легче.
Но вот и первый сероватый лучик утренней зари,
вот воробей в надежде отыскать хоть крошку хлеба
в стоптанном снегу, а может, под скамейкой.
Не улыбается поэт и смотрит в никуда,
всё также неподвижен.

А я в уме читаю его стансы и канцоны,
живое воплощение живого человека,
они не каменная благодарность всех живущих,
а памятник, заблаговременно воздвигнутый самим поэтом,
который жил, как все, но выстроил для нас приют,
на что способны только единицы средь живых.

В кафе напротив тихо. Торопливо
хватают люди кофе и бегут куда-то,
и никто не поклонился каменному телу.
Другие у людей, у большинства, кумиры.
Жизнь движется вперед, а памятник стоит.

У Времени нет времени на размышления.

Ночные фантазии

Люблю я ночь совсем не так,
как поклоняюсь солнечному свету,
когда работаю и выживаю среди себе подобных.
Ночь убирает румяные закаты и безвозвратность
поспешных стрелок
на башне, что воздвигнута вдали.
Ночь славится не тишиной, а исполнением мечты.
Горит светильник, и мелькают
континенты, народы и красавицы
на мониторе, но и это не предел.
Ты кажешься себе значительней и выше ростом,
ты молод, ты силен, ты только начинаешь жизнь,
во всем ты лучше всех, во всем тебя удача ждет,
как официант, спокойно ждущий нового заказа.

Теперь и я заказчик без меры и границ.
Я тут же выбираю приключения,
которых мне не встретить даже в фэнтези.
Сперва уверенно отыскиваю девушку,
достойную,
чтобы вручить ей драгоценную шкатулку,
наполненную бездной нескромных артефактов.
Потом слова любви под тихий звон гитары,
потом любовь, и гондольер глаза отводит.
Но это лишь начало, любовь затравка огненная
для тех великих дел, которые грядут.

Спасаю мир от бед, дарую жизнь всем страждущим,
больным, невинным жертвам и сиротам.
Вроде бы не пьян и даже не в подпитии,
а все же суперличность, довольная собой.
Рушатся все козни злодеев и убийц,
над ними властвует непобедимый меченосец,
всё как в дешевых фильмах,
обычный бутафорский трюк.
Но до чего приятно, что ты творец добра,
носитель истины конечной и несбыточных надежд,
которые приходят, покоряясь твоей воле.

Глаза слипаются. Устал от похождений,
геройств и легких достижений,
вдруг стало скучно.
И в самом деле,
супержизнь похожа на плохой роман,
на пьесу, сыгранную праздными любителями.
Уж лучше сон и завтрашние страхи,
что все я сделал хуже, чем хотел бы,
но сколько твердости и мужества я проявил.

Приходит забытье. Волшебные видения
плывут и исчезают в водоворотах сна.
И все же я утешен и спокойно сплю,
хоть в призрачном лесу я был супергероем
и сделал сразу то, что семь миллиардов граждан
способны сделать за одно столетие и больше.

Придет рассвет, и буду я вполне доволен,
что все живы, здоровы и кофе на столе,
что снега и заносов не предвидится,
что боли нет в травмированной ноге,
что вечером с женой послушаем мы «Трубадура»,
потом и свяжемся с детьми,
услышим их скупые объяснения,
потом подсяду я к компьютеру один
и снова стану лучше, чем я есть.
Нет, не сегодня.

От добра добра не ищут.

На выставке скульптуры

Как округленно видится былое
в скульптурах Генри Мура с загадкою внутри.
Нет страсти торса, как и рук, протянутых в мольбе
к судьбе, взирающей спокойно на слезы и проклятия.
Геометрический расчет, дань времени и месту,
простое состязание с скульптурой Джакометти —
скелет, очищенный от розоватой плоти
(впервые африканцы так лепили статуэтки).

Не мне учить искусству великих мастеров,
я зритель в зале, скромный, но придирчивый,
и только потому, что полюбил живую ткань поэзы,
идущей вслед за вымыслом с повязкой на глазах.

Повязка не мешает мне притронуться
к росе на кончике травинки,
увидеть в этом бриллиант на фоне изумрудов
и убедить читателя, что небо синее упало в океан.

Присяду, отдохну, в ногах ведь правды нет,
а сидя, можно докопаться до колодца истины.

Но почему-то вспоминаю «Огни большого города» —
как трогателен Чарли Чаплин,
сентиментально шутит на темы обобщенные,
нет ни округлости, ни обнаженности, ни тайны бытия,
все тонет в повседневности – она и есть та суть,
которая охватывает настурции и гиацинты,
холодный камень, соленую слезу и сладкий шепот страсти —
всё, всё уходит в быт корнями разветвленными.
Мещанством часто кличут всех жителей планеты,
живущих день за днем, чтоб продолжалась жизнь.
Несправедливо. Не судите строго.

Мир — ребус без разгадки,
кто прав, кто виноват – гласят лишь заповеди на бумаге.
И как же быть, когда инстинкты отключают мозг
и вносят катастрофы в нашу жизнь?
Где рамки и оковы, там дикая природа теряет равновесие
и рвется на свободу, чтобы хрусталь разбить.

Вот этой непокорности своей животной сути
я так и не увидел в холодной безупречности Кановы.

Пытались даже каменное изваяние раскрасить,
чтобы мрамор стал теплей и ближе к теплой коже.
Увы, он чистое искусство, холодное, как лягушачья кровь.
Правы те скульптуры, что не играли в прятки с камнем,
не ставили в глазницы каменные вспышки страсти.
Скульптура – дорогое украшение
архитектурного ансамбля.

Я не люблю скульптуру, когда она напоминает мне людей,
которые теперь стоят на пьедестале, а я их знал,
простые их желания и жажду жить в тепле.
И все же не могу я оторваться от скульптурной пластики,
не отличу надгробие от триумфальной поступи
коня, несущего воителя под аркой,
Венеры, соблазняющей простого смертного,
бога-громовержца и сцены эротические —
не важно что, а важно, как достигнуто такое совершенство.
Холодный камень и холод при оценках, и все ж
признание победы человека над глыбой мрамора.
Ваять умели люди во все века, везде и часто безымянно,
чтоб сильные и властные остались
на века в холодном камне,
чтоб красота была еще прекрасней,
когда Пигмалион заворожённо смотрит на нее,
а вместе с ним века и миллионы поклонников прекрасного.

Еще так много залов для осмотра,
а я устал. Я вел себя неправильно:
не надо думать, надо любоваться
тем, что умеет делать человек,
когда творит он вечность.

Я вышел на мороз перед музеем,
и только тут я понял, что умствовал напрасно,
в душе было тепло тех глаз и рук,
которые в нетленные творенья превратили
холодный камень.

«Изъяны» памяти

Пустынный берег, но в приключенческом кино.
Когда-то был и я причастен к красоте лагуны:
гулять задумчиво по краю набегающей волны,
там только тихий плеск прибоя и скалы на посту.
Невинно за руку держать подругу,
и без понятия, что для нее измена,
как грязный черный переулок для авантюристки,
где тати правят пир и мир свалился в хаос.
Но славу богу,
жив человек не только хлебом
и юбкой с множеством шокирующих разрезов,
звездой вечерней жив и утренней зарей,
цветком на подоконнике, нежданным вдохновением,
работой, отдыхом и хорошим сном.
Жизнью.

Но память так злопамятна, что нервно стирает
всю красоту земли, весь ежедневный блеск,
а оставляет только раны,
похожие на кратеры дымящихся вулканов,
и музыку, похожую на вой волков в ночи.
К чему картины прошлого, которые назойливо,
подобно язве гнойной, напоминают мне,
что где-то и когда-то прокол произошел?
Преувеличенно прочитано былое. Сохранено,
чтоб досаждать, когда хандра находит по утрам.
Есть что-то в памяти недоброе и даже злое,
но посмотреть на это следует иначе:
напоминает она нам не повторять ошибок,
хотя досадливо канючит невпопад.
А говорят, плохое забывается, как прошлогодний снег.
Да никогда. Иначе каждый день я совершал бы
все те же неудачные поступки
и раньше срока отдал бы концы.

Когда уж очень много запоздалых нареканий
вам по утру приходится проглатывать за кофе,
не бойтесь этого.
Плохое в памяти вам помогает выжить
и отыскать заветный блеск в глазах
любимой. Она ведь не отпустит вашу руку,
когда приходит утренний кошмар.

И преданность ее ладоней сильнее прошлого.