День благодарения

 

Мне рано еще в рай

 

«Багрец и золото», безветрие, теплынь,

цветной узор планеты перед зимней спячкой.

Какая благодать.

А может, я в раю, где призраки живут,

лишенные мучительных раздумий,

страстей, толкающих на глупость и порок?

Нет, нет – я все еще живой —

я вижу малыша, гоняющего велик.

Стоп, призраки, меня не тянет в рай.

Желания во мне – какой вулкан сравнится.

А этот теплый день, он лишь предвестник бурь,

которые грядут, чтобы очистить совесть.

«Земля – чистилище, не рай». Нашли чем напугать,

Чем отвратить от красоты осенней.

Не выйдет, ангел мой, я остаюсь, и знай:

на пенистый прибой желаний

не побоюсь я вывести свой ветхий плот,

сооруженный наспех из обрывков знаний.

Колумбы мы. В раю нам будет плохо.

 

За работой

 

Впечатления (Impressions) и восторги.

Все замечательно, но больно уж навязчиво,

теперь и массы с чувством говорят о них:

Ван Гог, Гоген, Мане, Моне и Ренуар.

Старо. Устал от древности.

Довольно,  хочу кривое зеркало,

в котором я найду густой сюрреализм

иль гиперреализм, а дальше пустота.

 

Конечно, Мандельштам – вот гениальный мастер

искривления пространства

без кисти, без мольберта — кривые зеркала.

Притягивает, потрошит и ту изнанку видит,

которая поэзией становится навек.

 

Не надо Фауста, чертей и идолопоклонства,

стихи придут к тебе, когда ты в забытьи,

когда на грани и размазан в цвете

твой горизонт и образы друзей.

 

Пейзаж условен, как и шляпки женщин,

идущих по уикендам в молельные дома.

Ты утром трезв, нет алкогольной встряски,

но пьян безмерно от наплыва чувств.

Деревья за окном, похожие на башни

старинных замков и Дон Кихота вкупе,

а облака темнеют, дождями наполняясь,

чтобы, как слезы, пролиться на тебя.

 

Нет сил мне одолеть горячий воздух ритма,

который и не музыка, и не пакет стихов,

а просто как сирена машины скорой помощи.

Не надо, братья милые, оставьте умирать.

Я ждал такого шторма давно и безнадежно,

чтоб выйти к океану, перекричать прибой.

Я жив, я счастлив полностью, немного невменяем,

позвольте сесть к компьютеру

и написать восторженно,

как искривлен наш мир.

Как много в нем сравнений и аллитераций,

живая плоть похожа на медный таз с вареньем,

он ярко отражает те солнечные зайчики,

которые все мечутся и мечутся, пытаясь ускользнуть

от моего внимания,

от ритма напряженного…

Пора бы кофе выпить и чуть передохнуть.

 

Баллада о нейтрино

 

Нейтрино — ну и хлопот с тобой –

загадочная всё же ты частица.

Ни веса, чтоб пощупать, ни запаха, ни цвета,

поэтому летишь быстрее света

(Так полагают ошибочно подчас).

Я думаю, что ты, как мысль, несешься, чтоб успеть

предотвратить утрату.

Попробуй угадай, откуда же загадка,

пронзившая вселенную судьбе наперекор.

 

А я по мелочам растрачиваю время:

латаю в подсознании прорехи,

чтобы дожить до гордости, что понял бытие.

Неплохо для меня. Как детская сосучка

со сладкою слюной, чтоб скоротать часы,

которых мне отпущено навалом,

чтоб я познал нейтрино.

Могу ли, вот вопрос.

Не муравей ли я на пятке

Того, кто сотворил наш бесконечный мир?

Вот если не пойму нейтрино,

глядишь, прихлопнет равнодушно Он меня,

как сделал лихо с динозаврами тогда.

Все ж надо постараться.

Ведь для того Он наделил меня умом,

чтоб я не только копошился в подсознанье,

а был достоин тайну разгадать.

 

Беседа с великим поэтом

 

Прости, Ли Бо, что алкашом не стал,

и, как Сергей Есенин, не пью, чтоб оживиться.

“In vino veritas”? Мне это ни к чему.

Когда надрыва нет, то водка как измена.

Компьютер, кофе и осенний лист –

вот все, что нужно, чтобы погрузиться

в бескрайние просторы грёз и знаний.

И все же напивался иногда,

уж очень хмель манил для «дружеской попойки».

А может, заливал печальный образ дня,

тоску по звездам в суете проспектов?

Кто знает, отчего напился человек.

Всегда толпа несбыточных желаний готова удушить.

Хотелось многого – так ненасытен был.

Потом лишь понял, почему вот ты

тянул вино, вдыхая мокрый воздух.

 

Для вечности придуманы страдания и муки,

обиды, унижения и венок терновый.

Нет, я не создан для посмертной славы.

Ты прав, Ли Бо, глотну-ка я пивка,

чтобы забыть суетные надежды.

 

Компьютер ждет меня, и строчка откровений

уж очень просится вписаться в Интернет.

 

Хочу на юг, к морю

 

Прошли века.

Прогресс и все такое,

полеты в космос и мобильный мир,

а я по-прежнему смотрю на уток,

летящих клином на далекий юг.

Сегодня холодно и листопад повальный,

и как-то грустно, что не будет перемен,

никто не призовет слетать туда, где жарко,

где зависают богачи, довольные собой,

Багамы иль Бермуды, я не знаю.

Идти вдоль берега и слушать шёпот волн.

Не торопиться, не считать копейки,

зажмуриться и тихо напевать.

Дано ли это им, крутым и торопливым?

Опять же я не знаю, я не был с ними там.

Тусовки этой касты мне вовсе непонятны,

а вот утиный кряк я чувствую душой.

Но что же это там, они гурьбою шумной

спикировали точно на ближний водоем,

где я подкармливал их булкою французской.

Какие побирушки! Но это так, любя.

Пойду-ка в магазин, чтоб снова запастись,

им надо бы поесть, уж очень дальний путь.

 

Политическая дилемма

 

Так сложно быть политиком в Америке:

послать ли экспедицию на Марс

иль накормить голодных свежим хлебом?

Вот незадача-то: гуманность иль бессмертье

жизни, столь уникальной, что поверишь в сотворенье.

Грядущее так хрупко, ненадежно.

Вот и поди реши, что делать прежде.

 

Нам, человечеству, необходимо выжить

в холодном космосе, в огне протуберанцев,

поэтому и рвемся к дальним звездам,

 подальше от возможных катастроф.

А как же дети,

голодные, в грязи,

с рахитом, в гнойниках, у смерти в списке?

 

Вот и решай, что нужно изначально.

Ведь для побега в космос

у нас в запасе миллиард технологичных лет.

А дети умирают вот сейчас,

вот тут, у твоего порога.

Какой тяжелый выбор!

 

Как рад я, что не правлю миром

и что не мне решать:

ускорить ли спасительный прогресс

иль накормить голодных и бездомных.

 

Когда приходит вдохновение

 

Трудом и прилежанием таланта не заменишь.

Он нужен,

как глаза, как уши, как инстинкт,

как дорогие сердцу моему жена и дети.

 

«Талант? А что это такое?»

 

Ты одарен, когда к тебе приходит

то самое, сокрытое меж звезд иль на Луне,

чтоб нашептать неслыханную песнь

поверх труда, и опыта, и знаний.

Отступит слепота, беспомощность и вялость.

Ты не один, ведь ты уже на связи

с тем, что восторженно зовется вдохновеньем.

 

Проходит время, и глазеешь на свой труд —

не ты творец, будь скромен, не кичись.

Пойми и примирись, ты — медиум слепой,

рожденный вслушиваться в голос,

который зазвучит в тебе невнятно.

 

 

Спасибо вам, творцам

 

Что движет жизнь к вершинам совершенства?

Борьба за власть, за деньги и за славу?

Ну да, коль скоро ты родился для тщеты,

чтоб выжить и успеть подсуетиться,

локтями оттирая всех других.

Простая биология. Нормально.

 

По мне же озарение поэта

иль муки творчества ученого куда важней.

Где б были мы без знаний и открытий,

влачили бы по-прежнему испуганную жизнь

пещерного добытчика корений

и плоти тех зверей, которых отловили на охоте,

в отчаянии глядя на ребенка, который не прожил и дня.

 

Поэтому тщета нужна сегодня.

Но мысль есть почтальон грядущего,

Она приходит, чтобы завтра

нам даровало веру и свободу.

 

Спасибо тем, кто сотворил

и колесо, и жниву, и огонь,

и показал, как жить, не зная страха.

 

Расставание с книгой

 

Прости, мой давний друг, забытый навсегда,

признаюсь, что теперь люблю компьютер больше.

Когда-то, друг мой Книга, чтобы добыть тебя,

торчал в библиотеках допоздна или еще

мне приходилось унижаться у прилавков –

Совок был каторгой, где книжные барыги

высасывали кровь за каждый том Дюма.

Да что там говорить, мне трудно расставаться,

хотелось бы опять читать всю ночь взасос.      Вот полки, полные глубоких размышлений,

вот книги – вехи на моем пути,

а тут вот я любил заучивать упрямо

страницы «Гамлета», как быть или не быть.

Все то же на компьютере уже не липнет к сердцу,

какой-то холод цифр, иль я постарше стал?

Не знаю, и писатели из новых 

как будто потеряли вдохновенье

и публике широкой понравиться хотят.

 

Театр абсурда?

Нет. Наш двадцать первый век.

Ребенок лучше понимает время,

чем тот, кто должен обучать его.

 

Ты видишь, Книга, я искренен с тобой,

мне тоже хочется до века дотянуться.

Прощай же и не строй иллюзий.

Что было, то прошло, назад возврата нет.

 

Скелет в шкафу

 

Я вот весь тут, как будто на ладони,

скрывать мне нечего стыдливо от других.

Шкаф со скелетами безумств и преступлений?

Нет. Не было такого.

Я чист перед собой.

Я жил по совести, вдали от конформизма,

и если виноват, то, может быть, чуть-чуть.

 

Но почему в ночи так плохо мне порой,

как будто я обидел человека,

как будто был несдержан, похотлив,

страдал гордыней и не подал руку

кому-то, кто просил меня помочь.

 

Душа ранима даже у святого,

не говоря о нас, рабах тестостерона.

Нет, думаю, я что-то натворил,

скелет в шкафу, он есть, и нет спасенья.

Когда приходит самобичеванье

за все грехи, чужие и свои,

тогда под утро в сумеречном свете

выглядывает он, чтоб пот тебя прошиб.

 

 

 

Сюрреалистическая вечеринка

 

То ли рука, то ли нога с картины Кирико,

дома, похожие на склепы, на гробницы.

Акула сгрызла дамочку – Дали тут постарался.

А там что исковеркано? Ну точно, Ив Танги.

Дырявые насквозь, зомбированные люди,

кусты, деревья, задницы и тачки в облаках,

скорее троглодиты, оскалы всех зубов,

уроды и придурки с картины то ли Босха,

а то ли из ужастика, что крутят третий день.

 

Ну и надрался, черт возьми,

где верх, где низ, не знаю,

то ль самолет, то ль помело, кругом туман с дождем.

Проехать бы, добраться до поворота чертова,

а там, глядишь, и милый дом, камин с огнем и тишь.

 

Я вроде бы на празднике с подругой кувыркался,

то волосы, то ноги, то полруки Венеры,

а то смотрю в руке моей то ль титька, то ль каблук.

Свеча горит приветливо, но кто-то глупо ржет.

Потом простор Атлантики, и парус разгоняется

и мчится круто в ванную блевотину стрясти.

Бывает же.

 

Туман вокруг, слипаются глаза.

Мне видится, по жизни я иной,

совсем не отвратительный, совсем не с бодуна.

За что я так наказан был расстроенными чувствами,

взял и обидел девушку, которой дорожу?

 

Но вот и дом. Добрался все ж.

Скорей в постель и баиньки,

а то могу расплакаться –

ужасно развезло.

 

Эволюционный диалог в бреду

 

— Армагеддон вдруг грянет, и пустота засветится.

И станет тихо-тихо, лишь таракан ползет

неторопливо, сумрачно смотря по сторонам.

Картина неприглядная, нет ни людей, ни зелени,

дома в муку рассыпались, и океан исчез.

 

— Да ладно, брось, откуда взял такую неприглядицу,

откуда страхи глупые, растерянность и пот?

Живем себе роскошно и ловко управляемся,

умны и продвигаемся, ракеты и любовь.

 

— Скажу тебе известное, что знает каждый док:

не повторится ль страшное, что много раз бывало?

Есть в эволюции закон, что так пугает умных:

Армагеддонов куча случалась на Земле,

чтоб повернуть историю, убрав ошибки прошлого.

Я не шучу, я думаю, не страусы ль мы жалкие,

не прячем ли мы голову —

ведь так нам проще жить?

Ведь Тот, кто эволюцию менял на нашем шарике,

чтоб жили те, кто нужен был,

чтоб породить людей,

подумает: миллиарды их, зажились на планете,

навозу тут наложили, пора испепелить.

Вообразили сильными себя на райском шарике,

вот я вам тут задам «слегка», наслав Армагеддон,

еще один, последний, чтоб погубить людей.

 

На небе ночь и звездочки, Луна и холод космоса,

планета голубая, и таракан ползет.

Живи хоть ты, гонимый хрящ,

и торжествуй победу,

авось когда-нибудь родятся люди вновь.

 

Глядит душа моя на это безобразие,

и хочется, чтоб хоть враги мои

остались бы в живых.

Ведь мы такие умные, такие расторопные,

мы больше не воюем здесь,

мы строим рай из камешков и небо чтим всегда.

За что же нам такой прокол, такая непогодица,

такой кошмар погибели, такой Армагеддон.

 

— Очнись, довольно плакаться, страдать за человечество,

уж лучше сходим в бар сейчас и тяпнем на прощание,

успеть хотя б по рюмочке,

Всесильный подождет.

 

Плоды цивилизации

 

Природой из окна и через Интернет

любуюсь я, и твари не кусаются.

Катаюсь по Европе, брожу по галереям.

Как удивителен наш мир – арбуза мякоть красная,

хочу поем, но краше в сотни раз

Татлина творения. Бродяга-бандурист.

 

Здесь и ежу все ясно без примеров:

искусство ближе мне, чем тень в аллеях,

когда гуляем, разгоняя аппетит.

Могу и по Тверской, и по Пиккадилли

в толпе идти, как рыба в косяке. Но

так хорошо, что сделано руками

всех тех, кто безымянные, великие творцы.

Вот храм Христа Спасителя, а вот собор Казанский,

а вот взобрались мы туда, где Сакре-Кёр стоит.

 

Но почему так грустно, когда я пью «Мерло»:

каштаны одинокие и сердца барабан.

Мне нужно так немного на этом полушарии:

пожатие руки, улыбка и миллиард,

чтоб одарить всех близких,

чтоб пожалеть голодных,

но и построить тоже на память о себе.

 

Смотрю в окно вагона на пашни, на заставы,

потом лечу над ними, зевая и жуя.

Как все же неспокойно, когда ты хочешь, хочешь,

и колобродит жизнь, как цыган на коне.

Природа из окна, картинки без привалов,

смотри себе на пинии и думай о любви.

И нет тебе ни памяти, ни грязи, ни консервов,

всё здорово, цивильно, картонно и всё там.

На Интернете, видимо, остановилась жизнь.

 

Цивилизация:

в лесу находишь автоматы с пищей,

поешь и продолжай дорогу из окна.

И нет возврата для меня в то прошлое, в ту темень,

когда я мерз, как зяблик, и в холода, и в ливень,

и слезы подневольные катились в три ручья.

Кондиционер, мобила, авто и самолет –

люблю я вас, лошадки застроенного мира.

Вы добрые защитники для мыслящих существ.

 

А что навоз я чувствую,

когда иду у парка, на Пятьдесят Девятой,

где «туризвоз» и лошади.

Воняет, правда, сильно,

но я терплю покамест.

Туристы и детишки на лошадях катаются.

Все ловко притворяются, что любят старину.

Смотрю я из окна на них, натягивая галстук,

пора мне в бар с коктейлями, зависнуть средь своих.

А может, в интернет-кафе, чтоб съездить к папуасам,

Миклухо-то Маклай отменный из меня.

 

Кочевник

 

Как не люблю я похороны,

свадьбы, толчею,

где надо спрятать душу и выставить лицо,

чтоб улыбаться мило, приветливо, тепло.

Не виноваты люди,

что я раним толпою,

что в толчее я, словно

рыбёшка на песке.

Уродство. Я согласен, я социальный freak.

Но не всегда я был

такой ранимой плотью,

таким несовершенным и тихим пацаном.

 

Когда-то был и я воинственным арийцем,

кочевником с номадами, идущим напролом.

Я шел сквозь горы, страны, озера и леса,

я в раковину дул, чтоб созывать собратьев

идти на Гималаи, на Альпы и Кавказ.

Я рвал зубами мясо, сражался, побеждал.

Каким же глупым был я,

уверенный и сильный,

кочующий и доблестный

насильник молодой.

Прошли века, теперь я

сижу перед компьютером,

читаю сообщения о бытии Вселенной,

о хитростях нейтрино,

о нервных сетях.

Я знаю ой как много,

но продолжаю странствовать

по формулам, приборам, по знаниям, загадкам,

и кутаюсь я зябко в большой шотландский плед.

 

Но вот что удивительно:

остался я кочевником, который ищет новое,      чтоб только бы расшириться,

пространство покорив.

Пока я неспокоен, пока я неусидчив,

я так же, как мой предок,

большой, бесстрашный воин,

готов идти на подвиги,

чтоб защитить людей.

Номады остаются – идти, идти, идти.

И я добрался все-таки до глубины Вселенной,

до самых точных знаний, до кварков с ДНК.

Не ем сырого мяса, страдаю от мигрени,

но так же, как мой предок,

я не боюсь судьбы.

 

Приглашение «на кофе»

 

«Любовью» занимаются, когда не знают люди,

что означает фраза «люблю тебя навек».

«На кофе», так сказать, она зовет меня.

А дальше все по плану, начертанному генами,

мы трудимся, потеем, сгоняя лишний вес.

Неплохо, гормонально и даже чувства есть.

А утром пьем мы кофе, стыдливое прощание,

и дальше позабыли, что были мы близки.

Естественно и просто, не надо сабинянок,

не надо петь романсы, не надо мокнуть в дождь,

чтоб только бы на миг, на краткое мгновенье

увидеть прядь волос и быстрый взгляд любимой.

«На кофе» приглашает не дева сновидений,

а женщина, а девушка, которой нужен секс.

 

Позволь, я пожелаю, чтоб ты слегка зарделась,

когда и твой единственный откроется тебе.

Поэтов отвергают, чтобы в стихах и песнях

они нам показали, как следует любить.

Страдания и грёзы тогда берет Эрато

и дарит вдохновение и строчки слаще слез.

О муза, не хочу я казаться приземленным,

но вместо вдохновения

ты подари Джульетту с любовью на устах.

 

Четвертый четверг ноября

 

Четверг обжористый уже не за горами,

индюшку подадут, и ешь, как в старину,

чтоб отвалиться от стола и отрыгнуть счастливо.

Потом благодарить, что жив курилка здесь.

И все же чуть иначе, чем было в тот ноябрь.

Никто не голоден и не усох от жажды.

Дождей хватает в этом ноябре,

еды полно и выпивки навалом,

в Америке теперь проблема уберечься

от дикого обжорства и пуза до колен.

Биотехнологический наш мир совсем иной,

всё вдоволь, всё путем, и День благодаренья

лишь повод встретиться и чуть передохнуть —

ведь вкалываем мы не меньше наших предков.

Да, эмигранты мы. И этот континент

когда-то отделился от Европы,

чтобы принять нас, кочевников свободных,

подать индюшки нам за ежедневный труд,

за то, что мы пространства покорили,

за то, что милосердие храним.

 

Но есть и нестыковочки, бывает и такое:

разноязычный хор всех красок и желаний

пытается натужно блюсти свой ритуал.

Пожалуйста, любите кого и что хотите,

теперь вы все свободны,

теперь судьба-индейка зависит лишь от вас.

И если индюшатина и День благодаренья

не вписываются как-то в старинный ваш уклад,

живите как приходится, а мне пора с дарами

на День благодарения

соединиться с теми, кто любит новый дом.

Традиции «Mayflower»[1] почетны для меня.

 

Философия у стойки бара

 

Не «что», а «как» – вот формула искусства.

Автопортреты, натюрморты, ню и лесопарки,

святые, прокаженные, цари и куртизанки —

все мастера писали, ваяли то же самое.

Но ходишь по музеям и сразу узнаешь,

где Гойя, где да Винчи, где гений, где простак.

 

А жизнь иначе сложена, но есть и в ней порядок,

хотя не видно сразу, но следуешь ему.

Какой же план у жизни, и что мне надо делать,

я узнаю, разбивши свой нос о тротуар.

Хожу по кругу тупо и собираю крошки —

Простой солдат без спеси.

Но думаю подчас, что гений

ест черную икру.

Я говорю без зависти, без профита и фарса,

я просто констатирую, что гений победил.

 

Порядок нарисуется, когда пора на пенсию,

а на фиг мне порядок, отжил я срок уже.

Ошибки, унижения, любовь и расставания,

ночной пролет бессонницы, когда растет дитя,

болезни и застолья, обманы и доверие –

какой же тут порядок, сплошной водоворот.

Но стоит поутихнуть бурливому потоку,

как сплин пронзает сердце

и тянет начудить.

Я весь противоречие. Я весь, как многоножка,

куда-то всё спешу, спешу, а сдвинулся на шаг.

 

Конечно, я не гений, конечно, нет бриллиантов,

конечно, я не видел свеченье новых звезд,

но вот когда подумаю, мозгами пораскину,

какое все же счастье, что я не муравей.

— Налей-ка мне «Бурбона».

Мне нужно затуманить

мои воспоминания и жажду лучше быть.

Но стоит оглянуться, становится мне грустно,

уж очень скоротечна жизнь.

Я этого не знал.

 

Не знаю такой песни

 

Подруга бывшая, уйми сердцебиение,

пока я не ушел, я здесь, с ехидной кривизной

и губ, и рук, и черепа открытого,

я даже улыбаюсь, держа в своей руке

холодный палец твой и перстень дорогой.

Мы оба понимаем, что это не антракт,

и не фойе, где можно

шампанского хлебнуть.

Опущен занавес, концерт окончен,

пора и разойтись, не мямля и без слез.

Сурово, скажешь? Точно. Измена ж гильотина,

но я помиловал тебя, я все еще дышу.

Невзрачно уходили, однажды разлюбив,

но я совсем иной, сегодня я Отелло —

убил бы я тебя, когда б не затвердел,

когда бы не любил, когда бы был жесток.

Простить?

Не знаю такой песни,

чтоб спеть тебе с надрывом,

хрипло и с тоской.

 

Кусочек жизни отрезает время

и, не спеша, накладывает швы.

 

 

 

 

 

Вспоминая Экклезиаста

 

Привет, Экклезиаст, талмуд противоречий —

веками повторяют твой

уверенный наказ.

По мне, слабо и спорно, совсем и ненаучно,

но раз всем интересно,

позволь спустя три тыщи лет

мне все же возразить.

 

Индусы, как и ты, в круговороты верят

природы, человека, луны и паука.

Но если даже так, откуда горечь сердца,

разочарованный, презрительный,

высокомерный перст?

Совсем ты и не прав и очень старомоден,

упорно повторяя, что жизнь лишь суета.

Да суета ли это — зеленая планета

и человек, построивший

разумный теплый мир?

Ну да, мы не овечки, ну да, и зла хватало,

но что тебя подвигло сравнить людей с скотом?

Нет, перегнул ты палку, уставши от богатства.

Ты был понятен всем

без  логики и доводов,

когда еще не знали,

что медленно и верно

шагаем мы упрямо

в наш двадцать первый век.

Не знали вы законов, науки, технологий,

наивно уповая на совесть и уклад.

Но человек же гений, таким он создан свыше,

чтоб выжить и построить космический наш мир.

А то, что ты внушаешь, что мудрость зло и бяка,

так это ж просто странно

для мудреца, как ты.

 

Опять ты за свое, что суета суёт!

Тебе бы почитать

немного биологии,

немного даже физики,

а можно юмор наш.

Я снисходителен, ругаться неохота,

ты любишь свою жалобу, тебя хандра заела.

Понять тебя нетрудно:

кругом рабы, бриллианты, восторги и девицы,

так надоело всё, что хочется поныть.

Признаюсь, что читаю

тебя я понемногу,

когда ищу виновных

за все свои грехи,

за глупости и лень.

 

Прощай, оракул древний, забудь мои слова.

Я, может, позавидовал, что Суламифь в передней

нетерпеливо ждет, когда ты позовешь.

 

Вселенная расширяется ускоренно

 

Вселенная загадка, полна сюрпризов странных,

наверное, чтоб мозг наш

не очень одряхлел.

Миллиарды лет молчала, насмешливо мигая

всем скопищем созвездий и даже мертвых звезд,

а тут вдруг так ударила в растерянных ученых,

таинственно напомнив, что нечто прячет там:

«Не просто расширяется, а есть в ней ускорение».

А тело ускоряется лишь под напором силы.

Откуда сила в небе, что вижу по ночам?

Господь пинает звезды иль темная материя —

вот тут и вся загадка — попробуй угадай.

Но мы гадать не будем, нам нужно точно знать.

Для этого с налогов любезно отсчитали

один процент ученым,

чтобы сидели в башнях,

а не торчали в барах,

чтоб телескопы всякие наставили в ночи,

смотрели до упора на хитрое пространство

и думали, и думали, чтоб тайну разгадать.

Дело-то нешуточное, общечеловеческое,

мы взаперти на шарике по имени Земля.

Ну, скажем, как на нарах,

на крохотной планете.

А кто не станет думать,

как из тюрьмы сбежать?

Конечно, нам неплохо в чистилище подобном,

где есть Париж и Лондон, Гавайи и любовь.

Есть все для продолжения рода человеков.

А посмотри на это сквозь решето галактик —

пылинка средь миров, увешанных в ночи.

И всех там с ускорением гоняет пастырь сильный,

чтоб залудить нас вовсе пожизненно в тюрьме.

А если сила темная?

Не выйдет темной силушке нагнать на нас ненастье,

успеем увернуться, успеем избежать.

Догоним отдаленные, желанные созвездия —

свободу долгожданную мы сами сотворим.

И ни преграды физики, ни слабость нашей плоти

не остановят запертых на голубой Земле.

Ускоренно летите, ускоренно терпите,

скажите этой силе, что мы, не торопясь,

готовимся к побегу на дальние галактики.

И никогда никто не остановит нас.

 

Моему предшественнику с почтением

 

Тит Лукреций Кар, привет от почитателей,

которые наполнены восторгом поэтическим

от мысли философской о сущности вещей:

чем дышит вся Вселенная, где атом (неделимый),

как правильно заметил ты, есть суть первоначальная

и камня, и кузнечика, всего, что есть вокруг.

Но дело не в мыслителях, а в сущности поэзии,

которая без атомов и без больших философов

живет и процветает в осенней желтизне,

которая таинственней Вселенной бесконечной,

которая доносит нам страдания и вздохи

природы, человека и любящих сердец.

Вергилий и Овидий не чужды были мыслей

философов, познавших структуру мира внешнего

на логике и доводах, на вере в божества.

Но все же звуки трели пьянящей душу лирики

им были много ближе, понятней и родней.

Однако только ты, опережая время,

поэзию и логику соединил любя.

Запомнили потомки, народ-то привередливый,

и даже полюбили рожденного тобой

кентавра многоумного, которого назвали

поэмой философской, эпикурейским томом,

но не лишенным прелести журчащего ручья.

С тех пор ты дал нам право любить и восторгаться

поэзией и логикой, живущих в одном теле,

для всех, кто не чурается открытий и прозрений,

но любит, тем не менее, Мадонну Рафаэля,

сидящую задумчиво на берегу ручья.

И это раздвоение или соединение

поэзии с наукой я с детства полюбил.

Когда смотрел на звезды и слушал шум прибоя,

мне так хотелось знать о них,

все книги перечесть,

но вдруг все застывало, и тихий гул поэзы

струей дурмана сильного охватывал меня.

 

А может, раздвоился я давно, еще ребенком,

когда она с косичками

смотрела вызывающе, свой бантик теребя.

 

Дневник. 20 ноября 2011 года

 

Озон и кедры крупные закрыли горизонт,

ну будто снова Красноярский край.

Вот только плесень

на обветшалых избах

здесь, кажется, не впишется в пейзаж.

Дома-миллионеры, ухоженный газон,

а кедры будто ночью

в сыром тумане дрогли,

теперь на солнце просятся,

стыдясь ночных надежд.

 

Наверное, и клещ сибирский

остался за кордоном,

кусаться здесь опасно, тут же изведут.

Америка не любит кровавых паразитов,

иначе здесь была бы все та же грусть-тоска.

 

Идти довольно долго, и много поворотов,

что, в общем-то, неплохо,

когда тепло и солнце приветливо, с улыбкой

округло в окнах светится, как у жены в зрачках.

Идем мы навестить

Франческу, нашу внучку,

которая спокойная и очень даже умная,

ехидно улыбается

во сне, как наяву.

 

Но вот за поворотом огромный серый дом,

где никогда не встретишь ни тачек, ни людей.

Зачем дворец построили, постригли все лужайки,

а сами, так я думаю, живут на островах,

а может, и в Европе, чтоб тусоваться там?

Теперь идти нам под гору и хочется мурлыкать

все то же “Sole mio”, ту песню «колыбельную»,

которую Франческа присвоила себе

и слушает внимательно, сощурившись, притихнув.

Узнать бы, почему

она так любит песню.

Наверное, нам кажется,

а может, звуки музыки

понятны даже ей.

 

Навстречу бежит женщина, с трудом и запыхавшись,

но все ж дала отмашку с улыбкой на губах.

Здесь люди улыбаются, скрывая свои боли,

не принято по-братски рассказывать и плакаться.

Другая жизнь и нормы этических оград.

Теперь и нам взбираться на этот холм крутой.

Но вот и палисадник перед кирпичным домом,

украшенный цветами, гирляндами, фигурами,

а на дороге рядом

детские игрушки, велосипед и куртка,

оставленные, видимо, с вечера вчера.

Здесь дети оставляют свое добро повсюду,

растут в доверьи к ближнему, мне очень это нравится.

 

Люблю эту дорогу к моей прекрасной внучке,

которую без шуток “Bellissima” зову.

Устали от дороги, ведь путь совсем не близкий.

Нет, эту самодеятельность придется прекратить.

Здесь все передвигаются только на машинах,

а мы хотели пешими, чтоб осенью дышать.

Ну вот и цель похода, вон там за дверью ждет нас

Франческа, наша внучка, сегодня месяц ей.

 

Звуки джаза

 

Когда-то я мечтал играть на саксофоне,

с ремнем через плечо в экстазе забываться

и даже погружаться в пучину стройных звуков

не на концертной сцене, а в дымном ресторане,

и ноты Чарли Паркера, как капли дождевые,

упорно бороздили бы мой несозревший мозг.

Но даже слуха не было, таланта и в помине,

а были только грёзы и юный чад надежд.

Изображал, кривляясь, какой я виртуоз:

не надо саксофона, я буду заплывать

туда, где звуки джаза,

Стен Гетц и Дезмон порознь

сплетают из гармоний волшебные струи.

Но от узора генов, от своего наследия

не очень-то и скроешься, не убежишь вовек.

 

Пошел иным путем, иная непогода, иная крутизна.

Я начал копошиться в тайниках природы,

чтоб точно соответствовать сущности своей.

Книги и занятия, работа, размышления –

весь мир предстал в тумане непонятых загадок,

которые природа подсовывала мне.

И все же я, как прежде, при звуках джаза лучшего,

Глен Миллера и Дюка, Эллочки с Сачмо,

люблю воображать себя саксофонистом клёвым,

душа моя подростком осталась навсегда.

 

Последний день в Нью-Йорке

 

Прощай, Нью-Йорк, отчизна незабвенная

последних двадцати годов моей косой удачи.

Сюда сбежал я, судьбой «гонимый странник»,

от красных флагов и зомбированной толпы.

 

Не буду врать — совсем не опечален,

пишу не о себе и не о трудных днях.

Стою, задравши голову, я на Columbus Circle,

чтоб разглядеть квадратик бескрайней синевы.

 

Родной мой Вавилон, и я, иноязычный,

по праву оценил раскованный твой стиль,

не надо знать язык, улыбка дополняет

разноязычный шум и грохот мостовой.

Пойду-ка по Седьмой, впишусь в толпу и тень

домов, торчащих, как циклопы, до самых облаков.

Я вверх смотрю, как странник, в поисках ответа

(архитектура в городе, ну, кто во что горазд).

Свобода — вот она, когда никто не хочет

быть серым отголоском чужого торжества.

Все так функционально, и никаких ансамблей,

здесь небоскребы просто не вписаны в закон.

Но позже понимаешь – они как подготовка

к полетам  на Луну, а может, и на Марс.

Но вот Carnegie Hall, зубная боль застройщиков,

которые мечтают снести сей скромный дом,

хранит Европы дух и музыку ее.

Оставьте это место, нужна же ностальгия,

не всё вам технология и долларов подсчет.

Американцы любят все самое хорошее,

здесь отдых от работы и всех дневных забот.

 

Еще мне, россиянину, приятней те скульптуры,

где вижу отрицание мещанской простоты.

Мне лучше возвратиться к оперному скверу,

чтоб лучше Генри Мура с Шагалом разглядеть.

В Нью-Йорке всё, что нужно простому человеку,

на всякий вкус и цвет ты можешь подобрать

свой дом, свое пространство и уголок в саду.

 

— Ты очень перебрал в своих воспоминаниях,

а Гарлем как же,

а мусор на окраинах,

а митинги протеста и жадность богачей?

 

— Я о Нью-Йорке, городе, о Вавилоне новом,

в грядущее смотрящем с небольшого островка –

Manhatten, камень грубый, заставлен под завязку

бетонными годзилами и парком посреди.

Кругом Атлантики могучее спокойствие,

и статуя Свободы неравнодушна к вам.

А люди, как везде, на всем ребристом шарике —

шумят и суетятся, чтоб время обуздать,

стараются, работают, хитрят и зубоскалят,

ну, словом, копошатся, чтоб процветал Нью-Йорк.

 

Я города люблю, но больше мегаполисы,

и больше, чем природу и комариный писк.

И ни одна столица не вытянет на конкурсе,

чтоб встретить иностранца и дать надежду выжить,

как это удается на этом островке.

 

Прощай, Нью-Йорк, приди ко мне во сне.

 

Мы были запланированы

 

Поверить не могу:

еще до появления

времени-пространства,

задолго до меня,

уже было известно, уже было спланировано:

галактики появятся и даже протоплазма

размером с динозавров, которые по плану

обречены на смерть.

Но самое приятное, что были предусмотрены

мыслители Родена и я в числе прохожих.

Вот это и изрек нам доктор Брендон Картер,

заметно удивив научное сообщество,

которое промямлило, что, в общем, доктор прав.

Конечно, Ватикан не очень удивился:

всесильный наш Творец давно известен там.

Но физики, ученые, заученные гении,

вот и они за то же,

ну, каково теперь?

 

Так вот, никто не знает, что было в том Ничто,

откуда появился горячий звездный мир,

воспетый многократно поэтами планеты.

Теперь же говорят, что всё в Вселенной нашей

заранее спланировано в загадочном Ничто.

 

Когда вот говорили Творец и всё такое,

всё было проще пареной ну этой, как ее?

Творец, и весь тут сказ, на том стоит вся вера.

А тут наука жесткая. Доказывают, спорят,

все самое сверхсложное нам объяснить хотят.

 

Всё сходится.

Похоже, что расчеты не лгут совсем и более

о плане говорят, который был заранее,

а где, никто не знает.

 

Стараюсь быть шутливым. Но это от смущения,

от полного невежества хихикаю сейчас.

Однако шутки в сторону, коль я по плану создан,

так я тут вроде робота, машины для Ничто.

Себя я уважаю, а значит, уважаю

тот ум, который создал наш трогательный мир.

Я просто малость струсил, когда тайком подумал:

«Армагеддон ведь тоже входил в тот строгий план».

Индусы утверждают, что смерть не за горами,

ученые помалкивают, мол, доказательств нет.

 

Спасибо хоть за эту ничтожную надежду.

Я никому не верю, я так боюсь за всех.

Я вышел на веранду и посмотрел на Сириус,

звезда мне подмигнула, мол, всё пока ОК.

Чего гадать напрасно, не думаем же часто

о том, что жизнь прекрасна,

но каждый обречен.

Живи себе по плану, которого не знаешь.

 

И все же я не робот, я чувствую, что нет.

Я сам творец чего-то, я будто в колыбели,

Земля моя качалка,

которая приятна, пока умом не вышел,

пока не разгадаю я хитрый план Ничто,

а дальше будет видно, крутой я или робкий,

но все равно неважно, спланировано всё.

 

 

 

 

Нашли планету Гея-2

 

Есть новость, и я должен поделиться ею

со всеми любознательными.

Но это и для тех, кто рад минуте только,

не загружает память научной периодикой.

То право каждого жить, следуя

дорогой предначертанной:

геном определяет, кто на что горазд.

 

Оставим рассуждения и перейдем к известию,

а суть-то в том, что телескоп, нацеленный на космос

(а не на будуар соседки той, гордячки),

на расстоянии двухсот парсеков

запечатлел сестру Земли и даже Солнце,

которые стоят как раз где нужно.

 

Сработало!

 

И оказалось, что Гея-2 освещена достаточно разумно,

чтоб породить бактерии и даже Homo sapiens,

потенциально родственна кормилице Земле.

Что нам-то от открытия, что где-то в дальнем космосе

имеются похожие планета и звезда?

Какой нам прок, какой нам интерес

от мысли, что куда-то можно дёрнуть

с планеты-матушки и там найти свой рай?

Пока что никакого.

И в самом деле.

Нам здесь отмерен миллиард обычных лет,

а та система может рухнуть раньше.

Не в этом дело.

В открытии намек,

что инопланетяне вполне возможны там,

в далеком космосе, на диком расстоянии,

хотя и почему-то бездушно молчаливы,

совсем и не хотят пожать нам руку дружбы

и успокоить нас, что все путем, братки.

 

А мне от сообщения стало так уютно,

так весело, что можно и пивка глотнуть.

Подумайте, всего 400 годков прошло с того момента,

когда в Италии на небо

наставил телескоп тот Галилей,

которого пугали и даже угрожали,

что после пытки долгой голову снесут.

Вот торжество всех тех, кто в космос смотрит,

куда мы все равно поедем погулять.

Мы не стоим на месте, мы движемся вперед,

а это есть залог того, что выживем всегда.

Ведь есть у нас в запасе миллиард и больше лет.

 

Ну а теперь о личном.

Я бы забрал туда ее,

которая всегда лгала.

Во сне я видел, что на Гее-2

любовь не требует бабла.

 

Сегодня мысленно в Париже 

 

Часть 1.

 

Апрель, цветной каштан, скамейки, новизна.

Париж весенней радугой расцвечен,

и мы с женой впервые на бульваре Араго,

в Париже, где поэты, эмигранты и туристы

оставили потомству

слошные восклицательные знаки —

глухонемое междометие, когда растерян

и не поймешь, что заставляет млеть и восторгаться

на улицах обычных, под каштанами,

жуя багет парижский и глядя на поток,

который называют Сеной.

 

Воспоминания – тепло парижских улиц.

 

Сегодня же, где я живу, ударный дождь и осень,

и пузырятся лужи, и мокрый листопад,

но мыслью я в Париже, весеннем, незнакомом,

иду я в булочную по улице Паскаль,

затем рысцой обратно, чтоб целиком не съесть

горячий, длинношеий, утренний багет.

Потом на рынок, на улицу Муфтар,

купить клубники у шумливого араба,

немного погулять и посмотреть в фонтан,

построенный кровавой Екатериной Медичи,

устроившей Варфоломеевскую ночь.

 

Но почему Париж, что за загадка чувств,

откуда вдруг такое ощущение уюта?

 

Санкт-Петербург люблю, но там не мог бы жить:

красивый, но холодный и сырой.

Не буду вас водить по туристическим местам,

нет времени, я мысленно стою у входа

в музей Орсэ – приют импрессионистов,

которых сотворил Париж.

 

Везде прекрасно, где люди строят быт

и украшают жизнь своим воображением,

но почему Париж мне дорог, как и многим,

я не нашел ответа до сих пор.

 

Часть 2.

 

Как мило появиться на Вандомской площади

и написать о ней хвалебную канцону,

тогда бы похвалили мой поэтический талант.

Но ты ли это или тень твоя,

решившая размяться, гуляя по Парижу?

 

Лютеция[2] привыкла к иностранцам, к похвале,

она тем хороша, что ласки не жалеет

всем, кто восторженно читает названия Rues[3].

Как мало опыта в общении с прекрасной дамой.

Шаблоны школьные, смущение, потливость рук,

растерянные развороты головы,

нет куртуазности, осталось только сопли напустить.

Я сам себе противен. Отели «Риц» не для таких, как я.

Пойду поближе к Сене, где развалы

всего, что люди выбросили в мусор,

не для клошаров, а для таких, как я,

маячащих в районе около Сите.

А что, если податься на Rue Жубер,

Где проститутки выглядят вполне пристойно?

Там можно быть глухонемым и даже квазимодой,

но будешь принят, как наследный принц.

Все ж лучше, чем переть мне в гору на Монмартр.

Болтать горазд ты, вшивый теоретик

любви и покорения сердец.

 

Турист он, как чужой на данной территории,

хотя Париж приветлив, как горничная на этаже,

где я живу, и вид оттуда

на камни развалившейся часовни.

 

Что так привязывает к улицам Парижа,

бродить до одури и головой вертеть?

Вот по Нью-Йорку не очень-то походишь,

он сразу же пугает иностранца

и заставляет посетить музей.

Здесь все иначе. Я даже вот Гарнье

осматриваю внешне, сидя на скамейке,

так я привязан к улицам и знаменитой песне,

которая рассказывает мне,

что не я один брожу по улицам Парижа

до изнеможения.

Прощай, Париж, пора обратно.

Не буду сравнивать тебя с Пиккаделли и с Ватиканом.

Ты для меня шатенка моей мечты,

с которой я бы не хотел связать себя навек,

но от которой отказаться я не вправе.

 

Когда влюблен

 

Как просто, когда губы на продажу,

достал монету и положил на стол,

потом поправил воротник и пояс

и, не оглядываясь, вышел за порог.

Физиология: поел, попил и прочее,

чтоб успокоить зов свой естества.

Откуда же любви костер желанный,

когда сгораешь полностью, дотла?

И нужно ли гореть в аду,

который называется любовью,

чтобы узнать, какой огонь рождает

то вожделение, где дьявол подмешал

свои магические чары?

Не проще ли сложить на стол рубли,

поправить галстук, зевнуть и тихо выйти,

когда притихла плоть, забыв лицо и имя?

 

Но нет! Эрот подослан —

стрела пронзила сердце.

Взамен физиологии гитары перебор,

мечты о встрече, серенады и разлуки,

костер горит и дожидается его.

Влюбленный – это мазохист?

 

В дорожной пробке

 

Когда бы мог соткать из чувств своих ковер,

покрыл бы он вселенную на миллиард парсеков,

заткнул бы напрочь притяженье черных дыр,

душа бы обрела свободу,

а сердце долгожданную любовь ко всем.

 

Но нет, я раб эмоций, от них не жди подсказки,

как выправить все то, что рушится и рвется.

Закабален своей природой. Как птица в клетке,

чирикай целый день, но клетку не покинь.

Да я теперь не знаю даже,

что значит быть свободным:

анархия, разврат или напиться вусмерть?

А может быть, лишь право познать природу темную,

чтоб обуздать эмоции, набеги, катастрофы,

которыми грозятся и вирус, и комета,

а также кодла психов, нацеленных на смерть.

 

Живу, как все, и соблюдаю твердо

дорожные все правила.

Сейчас направо, а потом налево,

не превышать здесь скорости,

а тут нажми на газ.

Наc семь миллиардов нервных,

спешащих до безумия,

нам лучше несвобода, чтоб не давить детей.

 

Стою я в длинной пробке, беспомощный мечтатель.

Как жаль, что сигареты давно уж не держу,

а то бы закурил я, глядя на Венеру,

которая разглядывает сверху

длинный ряд машин.

Ну ясно, скоро вечер, я опоздал опять.

И мне совсем не стыдно от горечи бессвязной,

от мыслей о себе и о своих делах.

Я здесь же потому, что кто-то там погиб.

Трагедия — причина задержки и завала.

А мне совсем не стыдно, что я о ней забыл.

 

Прости нас грешных, мы эгоисты жуткие,

Поэтому нам лучше блюсти дорожный знак.

 

Ожидание

 

Господство осени немного настораживает.

Я жду мороза, снега и пурги?

Не в этом дело. Неспокойно мне.

Ждешь перемен, чтобы взбодриться,

наполниться тем гулом и томленьем,

которые предшествуют рождению стихов.

 

Поэты очень любят описывать пейзаж,

будь то деревня, город или опушка леса,

еще неплохо шорохи и всхлипы

природы, лучше даже роз.

Я не поэт, меня не привлекает

yамек жасмина, хвост ласточки или капели звон.

Хотелось бы увидеть метеор,

сгорающий красиво, как жизнь героя,

чтоб Млечный путь был дорог и тому,

кто смотрит под ноги,

и даже тем, кто наликом берет.

 

Снуют машины по асфальту,

как светлячки в июне,

то вспыхивает, то гаснет яркий свет.

Успокоенья нет, но есть отсрочка

с тревогой и надеждой пополам.

Не запахнуться в ночь —

там холодно сейчас.

 

Что нужно человеку, чтобы забыть желания,

не ждать чудес, не ждать и не желать?

Приходит ожидание перед наплывом страхов.

Тревога превращается в цунами глупых страхов.

 

Скорей бы пережить ненастье чувств и боли

и успокоиться от первой же строки.

 

Окна

 

«Окно» — как многозначно это слово!

Окно в компьютере мне открывает целый мир

с его кривыми и цветными зеркалами,

в которых люди стараются быть схожими

с тем, что дается нам с таким большим трудом:

родители, живущие для поколений.

 

Окно в чужие души – постой, посторонись,

в запретной зоне крадучись не дело копошиться,

душа потемки, оставим в темноте

ошибки прошлого, быть может, скоро звезды

осветят там все темные углы.

Уж лучше пару окон телескопов направить на вселенную.

Там попросторней и не противозаконно

рассмотреть алмазы , жуя кусочек пиццы,

и абсолютный ноль за гранью солнечной системы

так привлекателен, и никаких интриг.

 

Но я на самом деле осторожно

подвел читателя к той темной глади вод,

в которую я снова загляделся:

окно распахнуто в квартире —

моя болячка с юных лет.

Все так же, как и тысячу нестройных лет назад,

она стояла у окна, расчесывая волосы.

Горячей лавой они струились на мои глаза.

Я позже понял, что она при этом

жевала хлеб или хурму, не знаю.

 

Я по утрам спросонья всегда шел через лес

в глухом тумане, выставив ладони.

Я успевал дойти до края леса,

и вот тогда менялась декорация:

врывался тут же к ней на золотом коне

тот черный и могучий покоритель,

хватал ее, пришпоривая лошадь,

скакал через наш двор к воротам,

а милиция  смотрела в сторону,

туда, где был пивной ларек.

Тогда я стряхивал забывчивость и робость,

бросался, чтоб спасти ее и наказать соседа,

которого она тайком любила.

Я возвращал свободу ей великодушно,

рискуя жизнью, временем и верой в справедливость.

Она меня сочувственно, с презрением

всегда трепала по щеке:

«как мог ты помешать побегу

двух непокорных любящих сердец».

Я, провинившийся герой,

смотрел, как ходят вверх и вниз от возмущенья

два теплых бугорка под тюлем.

Я мог бы удушить ее в объятьях…

Но я б тогда не видел,

как по утрам

она расчесывает волосы

и искоса бросает взгляд туда,

где я стою, герой-мечтатель.

Сейчас я усмехаюсь грустно, как пират,

который видел сокровищницу королевы,

но не взял, смутился у ворот великой славы.

Но вот признание: я никогда бы не сумел.

 

Стою я у окна, смотрю, как кедры

раскачиваются на ветру с изяществом былого чувства.

Машины катят по дороге,

и женщины, отхлебывая кофе,

несутся по делам не хуже  мужиков.

Но ни одна не встанет у окна,

чтоб не спеша пройтись по золоту волос,

когда заворожённо я смотрю.

 

Нет окон тех, нет женщин тех, нет юного глупца.

 

 

 

 

Стансы к маме

 

Философ тот, кто думает за нас,

забыв про синий день и плач ночной ребенка.

Не знаю женщин я философов,

они не жертвуют ребенком ради знаний.

Кто порождает жизнь, тому не до Декарта,

есть вещи поважней механики небес.

Она встает, чтоб накормить дитя,

а мальчик счастлив, что осталось время

от всех забот, чтобы войти в круговорот

Светил, загадок, цифр,

туда, где лучше в тишине и лучше одному

творить события, рисуя циферблат.

Ребенок плачет, будущий ученый,

и мама носит малыша по нескончаемому кругу.

 

Задача проще, чем открыть устройство атома,

но лишь на первый взгляд,

когда не видишь страха матери,

ее бескрайней озабоченности,

усталости от требований природы материнства.

 

Смотри же свысока, ученый чародей,

но не забудь, что в своей новой жизни

ты снова круг начнешь от матери своей.

Она начало координат,

а ты петляющий во времени первопроходец.

У каждого есть свой великий труд.

 

Благословен тот мир, где мать баюкает дитя.

 

История и я

 

История похожа на обрывок старенькой газеты,

пришпиленный порывом ветра к дереву в саду.

Никто не станет и читать сей мусор.

Прошлое осталось позади.

Охота говорить о съеденном обеде

и вспоминать больничные покои, где штопали тебя?

Вот так и прошлое народа. Что было, то прошло.

Урок истории – пример для поколений?

Не думаю, что много проку в назидании,

хотя тиран находит оправдание в истории,

как Ося Сталин уважал Ивана Грозного.

Кумиры прошлого, как моды прежних лет

и глупости, и боли поколений.

Старо, старо, пора менять мотив.

 

История любимый мой предмет,

а это значит, я постарел изрядно, опустился

в самооценках бесконечного досуга.

 

А что, если история была вчера?

Две башни рухнули, и двадцать первый век

пришел к нам не полетами

на Марс и на Юпитер,

а известил нас,

что где-то на планете

еще живут безумцы,

герастраты гр`баные,

готовые на смерть, чтобы прославить зло.

Такое не забудется, хотя уже история,

которую мы видели и были смущены.

Неужто весь прогресс, весь труд наш и открытия

всегда под молотом психически больных?

 

И тут я с дерева срываю обрывок желтой прессы

и узнаю тотчас, что Бритни Спирс

когда-то пару лет назад

была посажена в тюрьму.

Вот что интересует публику широкую,

а я-то думал — новости о гениях столетия.

 

Нас семь миллиардов генетического кода,

который будет перемешан, как карты игроков.

Откроются все новые и новые узоры,

но человек, по-прежнему зевая,

пропустит новости о достиженьях NASA

и углубится в чтенье местных новостей.

«От многих знаний только лишь печали

и головная боль», — советовала бабушка, заботясь обо мне.

 

Наверное, и созданы четыре касты,

чтоб каждый занимался своим делом.

Брахман заботится о знаниях и будущем,

все остальные ткут ковер,

который и есть общество, где мы живем.

Так я о чем?

Конечно, об истории.

 

Чем меньше пламя жизни в человеке,

тем ближе ему пепел прошлых лет.

 

Сочинение на вольную тему

 

Огонь нас привлекает и чарует,

как крылья демона или горящий взор,

когда стихи читаются при этом.

Но это праздник.

А жизнь сложней, таинственней

и часто непонятней, чем Фестский диск.

 

Загадочный, тревожный мир поэзии

сложнее даже мысли, формул, предсказаний.

Но можно проще жить.

Инстинктам следовать,

они не знают слов: разлука и любовь,

душа, хандра и множество других нагромождений,

вонзающих стилеты в мякоть сердца.

 

Чем ближе ты к инстинктам своих предков,

тем Музы равнодушнее к тебе.

Но получая в дар знакомство с ними,

ты осложняешь простоту природы.

Теперь уже не пляж, а лукоморье,

не лес, а черный саван страха,

не бирюзовые приливы в Полинезии,

а цунами смерти,

не родина, а место заточения.

 

Да что там говорить, не мы ль свидетели живые

тиранов,  пишущих лирические стансы.

Для их мертвящей воли рифмоплетство

и есть поэзия, живущая в веках.

И кто откроет нам законы психики и вдохновенья,

отличные от ежедневного труда прямой кишки,

от простоты, естественности  клёна,

краснеющего мило перед раздеванием.

Законы психики, а значит, и поэзии

загадочны, темны, не поняты еще.

Есть даже мысль, что мы на связи с чем-то,

что позволяет нам без знания творить.

 

«Быть может, прежде губ уже родился шёпот».

Непознаваемый эфир, связующий все души

и тела, живущие по правилам природы.

Квадраты, кубы и n-мерные структуры,

в которых иероглифы дождей и слез,

потерь и постижений,

невыразимого изгиба горизонта

и губ ее,

и даже отлетевшей черепицы,

печально наблюдающей за продолженьем ливня,

потоком, колесом проехавшей машины,

которая везет семью соседа

туда, где ждет их береговой песок,

лазурь полудня и фестивальный гомон.

 

У нас нет выбора — мы все поэты,

одни пытаются всех поразить своею одаренностью,

другие даже не догадываются, кто они.

 

Темнеет небо, ночь не за горами,

мерцают фонари машин, навязчивы рекламы,

за домом смех, кокетливо «Не надо, милый!»,

потом все тонет в громе вертолета,

с которого снимают пробки на дорогах,

чуть позже будет журчание воды из крана

и я, смотрящий, как ванна наполняется,

чтоб тело бренное, обласканное мыльной пеной,

уняло дрожь от строк, рождающих тревогу

и одиночество средь буйного веселья жизни.

[1] «Mayflower» — корабль с пилигримами, прибывший из Англии в Новую Англию (США). Их история — традиционный пример духоборства и выживаемости в Новом Свете.

[2] Лютеция (Lutetia) — древнее поселение на месте современного Парижа

[3] Rues – улицы (фр.)